Осенью сорок первого немцы пошли на Мурманск в третий раз. Решалось всё на реке Западная Лица — отсюда до города было всего полсотни километров. У перекрёстка двух дорог встала 6-я батарея: четыре тяжёлые гаубицы, которые через тундру, через ручьи и болота тащили вручную, на руках. Пехоту, что должна была их прикрывать, в последний момент бросили на другой прорыв. Батарея осталась одна.
Восемь суток она держалась. Под непрерывным огнём, под бомбами; гаубицы старого образца давали всего два выстрела в минуту. Когда егеря прорывались вплотную, артиллеристы брались за винтовки и шли врукопашную. Одиннадцатого сентября кольцо сомкнулось — ни подвоза, ни помощи. Сдаться им предлагали не раз. Они не сдались. Поэт сказал об этом так: «Мы должны такой рекой стать, какой фашистам в жизнь не перейти».
Четырнадцатого сентября орудия выбивало одно за другим. Когда осталось последнее, командир велел не отдавать его врагу: ствол забили землёй и выстрелили — гаубицу разорвало. А уцелевшие сгруппировались вокруг командира, лейтенанта Григория Лысенко, и приняли последний рукопашный бой. Батарея замолчала. Но эти восемь дней решили всё: подоспели резервы — ополченцы Полярной дивизии и морская пехота — и отбросили выдохшегося врага за Западную Лицу. Мурманск устоял.
Памятник им поставили в пятьдесят девятом — первый военный монумент города. Здесь, у этой пушки, в шестьдесят пятом зажгли Вечный огонь, и до самого «Алёши» это было главное место памяти Мурманска; в семьдесят пятом огонь перенесли к гиганту на Зелёном Мысе. Орудие на постаменте — пушка ЗИС-3, не та гаубица, что стояла в бою: её ставили как общий символ «оружия Победы». Ствол смотрит на северо-запад — туда, где был фронт и откуда заходили бомбардировщики.
И последнее — самое важное. Десятилетиями в книгах стояла цифра: погибли тридцать семь. Но поисковики на Западной Лице находили всё новые, неучтённые захоронения. В девяносто первом останки перенесли сюда, к подножию, а в девяносто четвёртом на чёрной плите высекли имена — их оказалось семьдесят одно, почти вдвое больше. Памятник-кенотаф стал настоящей могилой, а безымянные обрели имена. Постойте на этом пригорке: под ним — те, кто стал рекой, которую враг не перешёл.